Миф о пещере считается краеугольным камнем платонизма и объективного идеализма в целом. Изложена в форме диалога между Сократом и Платоновым братом Главконом

МИФ О ПЕЩЕРЕ

— Ты можешь представить нашу человеческую природу в плане просвещенности и заблуждении вот какому состоянию...

Представь себе, что люди, как бы, находятся в пещере, где во всю ее длину тянется широкий, освещаемый коридор. С малых лет у них на ногах и на шее оковы, так что людям не двинуться с места, и видят они только то, что у них прямо перед глазами, ибо повернуть голову они не могут из-за этих оков. Люди обращены спиной к свету, исходящему от огня, который горит далеко у них за спиной, а между огнем и узниками, чуть выше, проходит дорога, огражденная невысокой стеной, вроде ширмы, за которой фокусники помещают своих помощников, для показа кукол над ширмой. Представь же себе и то, что за этой стеной другие люди несут различную утварь, держа ее так, что она находится над стеной. Проносят они и статуи, и всяческие изображения живых существ, сделанные из камня и дерева. При этом, некоторые из несущих разговаривают, другие молчат. Как ты думаешь, находясь в таком положении, люди что-нибудь видят кроме теней, отбрасываемых огнем на расположенную перед ними стену пещеры?

В ПЕЩЕРЕ ПЛАТОНА

— Как же им видеть что-то иное, раз всю свою жизнь они вынуждены держать голову неподвижно, а предметы, которые проносят там, за стеной? Если бы узники могли бы друг с другом беседовать, не считали бы они, что дают названия лишь тому, что видят?

— Непременно так.

Далее. Если бы в их темнице отдавалось эхом все, что произнес бы любой из проходящих мимо, они могли бы приписать эти звуки не чему-нибудь иному, а проходящей тени? Такие узники целиком и полностью принимали бы за истину лишь тени проносимых мимо них предметов.

— Это совершенно неизбежно.

— Понаблюдай же их освобождение от оков неразумия и исцеление от него, иначе говоря, как бы это все у них происходило, если бы с ними естественным путем случилось нечто подобное... Представь себе, что с кого-нибудь из узников снимут оковы, заставят его вдруг встать, повернуть шею, пройтись, взглянуть вверх в сторону, от которой исходит свет. Ему будет мучительно выполнять все это с непривычки. Он не в силах будет смотреть при ярком сиянии на те вещи, тень от которых он видел раньше. И как ты думаешь, что он скажет, когда ему начнут говорить, что раньше он видел «пустяки», а теперь, приблизившись к бытию и обратившись к более подлинному, он мог бы обрести правильный взгляд? Да еще если станут указывать на ту или иную проходящую перед ним вещь и заставят отвечать на вопрос, что это такое? Не считаешь ли ты, что это крайне сильно его озадачит, затруднит в ответе, он подумает, будто гораздо больше правды в том, что он видел раньше, чем в том, что ему показывают теперь?

— Конечно, он так и подумает.

— А если заставить его смотреть прямо на самый свет, разве не заболят у него глаза и не отвернется он поспешно к тому, что он в силах видеть, считая, что это действительно достовернее тех вещей, которые ему показывают?

— Да, это так.

— Если же кто станет насильно тащить его по крутизне вверх, в юру и не отпустит, пока не извлечет его на солнечный свет, разве он не будет страдать и не возмутится таким насилием? А когда бы он вышел на свет, глаза его настолько были бы поражены сиянием, что он не смог бы разглядеть ни одного предмета из тех, о подлинности которых ему теперь говорят.

— Да, так сразу он этого бы не смог.

— Тут нужна привычка, раз ему предстоит увидеть все то, что там наверху. Начинать надо с самого легкого: сперва смотреть на тени, затем - на отражения в воде людей и различных предметов, а уж потом — на самые вещи; при этом то, что на небе, и самое небо ему легче было бы видеть не днем, а ночью, то есть смотреть на звездный свет и Луну, а не на Солнце и его свет.

— Несомненно.

— И, наконец, думаю я, этот человек был бы в состоянии смотреть уже на самое Солнце, находящееся в его собственной области, и усматривать его свойства, не ограничиваясь наблюдением его обманчивого отражения в воде или в других ему чуждых средах.

— Конечно, ему это станет доступно.

Платоновская пещера

— И тогда уж он сделает вывод, что от Солнца зависят и времена года, и течение лет, и что оно ведает всем в видимом пространстве, и оно же каким-то образом есть причина всего того, что этот человек и другие узники видели раньше в пещере.

— Ясно, что он придет к такому выводу после тех наблюдений.

— Так как же? Вспомнив свое прежнее жилище, тамошнюю премудрость и сотоварищей по заключению, разве не сочтет он блаженством перемену своего положения и разве не пожалеет своих друзей?

— И даже очень.

— А если они воздавали там, в Пещере, какие-нибудь почести и хвалу друг другу, награждая того, кто отличался наиболее острым зрением при наблюдении текущих мимо предметов и лучше других запоминал, что обычно появлялось сперва, что после, а что и одновременно, и на этом основании предсказывал грядущее. Как ты думаешь, жаждал бы всего этого тот, кто уже освободился от уз, и разве завидовал бы он тем, кого почитают узники и кто среди них влиятелен? Или он испытывал бы то, о чем говорит Гомер, то есть сильнейшим образом желал бы «...как поденщик, работая в поле, службой у бедного пахаря хлеб добывать свой насущный» и, скорее, терпеть что угодно, только бы не разделять представлений узников и не жить так как они?

— Я-то думаю, он предпочтет вытерпеть все что угодно, чем жить так.

— Обдумай еще и вот что: если бы такой человек опять спустился туда и сел бы на то же самое место, разве не были бы его глаза охвачены мраком при таком внезапном уходе от света Солнца?

— Конечно!

— А если бы ему снова пришлось состязаться с этими вечными узниками, разбирая значение тех теней? Пока его зрение не притупится и глаза не привыкнут, разве не казался бы он смешон в глазах остальных? О нем стали бы говорить, что из своего восхождения он вернулся с испорченным зрением, а значит, не стоит даже и пытаться идти ввысь. А кто принялся бы освобождать узников, чтобы повести их ввысь, того разве не убили бы они, попадись он им в руки?

— Непременно убили бы.

—Так вот, дорогой мой, это уподобление следует применить ко всему, что было сказано ранее: область, охватываемая зрением, подобна тюремному жилищу, а свет от огня уподобляется в ней мощи Солнца. Восхождение и созерцание вещей, находящихся в вышине, — это подъем души в область умопостигаемого.

Если ты все это допустишь, то постигнешь мою заветную мысль, коль скоро ты стремишься ее узнать,— а уж богу ведомо, верна ли она.

Итак, вот что мне видится, в том, что познаваемо, идея блага — это предел, и она с трудом различима, но стоит только ее там различить, как отсюда напрашивается вывод, что именно она — причина всего правильного и прекрасного. В области видимого она порождает свет и его владыку, а в области умопостигаемого она сама — владычица, от которой зависят истина и разумение, и на нее должен взирать тот, кто хочет сознательно действовать как в частной, так и в общественной жизни.

— Я согласен с тобой, насколько мне это доступно. 

—Тогда будь со мной заодно еще вот в чем: не удивляйся, что пришедшие ко всему этому, не хотят заниматься человеческими делами, их души всегда стремятся ввысь. Да это и естественно, поскольку соответствует нарисованной выше картине.

Миф о пещере Платона